Свобода - это когда никто и ничто не мешает тебе жить честно.

27. 10. 17

«Вы пожалейте общество, в которое потом выйдет заключенный».

Анастасию Пестрикову, которая провела в следственном изоляторе два с половиной года, выпустили под домашний арест.

Для человека, который оказался в СИЗО, это очень серьезное испытание. В первую очередь, для его здоровья. Организму не прикажешь. Он либо приспосабливается, либо дает сбой. Так случилось с Анастасией Пестриковой. У нее в СИЗО отнялись ноги. С руками тоже не все просто. Они также под угрозой. Две недели назад суд выпустил Анастасию под домашний арест. Когда мы договаривались о встрече с ее мамой, решили, что не будем обсуждать дело дочери. Поэтому наш разговор только о том, как она выживала в следственном изоляторе.

 

Анастасия, давайте по порядку.


Когда я приехала в Новосибирск, в СИЗО № 1, у меня уже начинали отниматься ноги. Выглядело это так - я встаю и падаю. Обращалась к врачам, но они игнорировали мои заявления. Отказывались брать какие-либо анализы. Начались преследования со стороны режимных оперработников. Однажды я не смогла встать утром, в 6 часов. В связи с правилами внутреннего распорядка (ПВР – прим. автора) я должна была встать и заправить постель. Когда я смогла, сотрудница завела меня в душ и там отпинала меня по ногам. Это зафисксировано. На месте, куда она меня пнула, образовался синяк, а затем опухоль, но тогда на это никто не обратил внимания. С августа 2015 года началась борьба за мое здоровье. Благодаря мамочке, дай бог ей здоровья. 

 

В июле 2016-го ноги отнялись полностью. За почти неполный год один раз был визуальный врачебный осмотр. Я написала Ступину Вадиму Валерьевичу, начальнику СИЗО № 1. Он дал устную оценку, что не видит причин для ослабления режима. Но чтобы как-то погасить конфликт, невролог дал мне справку, что если у меня что-то случится, то это не должно являться нарушением режима. Все время, которое я провела в СИЗО, у меня так или иначе возникали проблемы с передвижением. Следственный изолятор не приспособлен к тому, что там будут содержать людей с ограниченными возможностями.  

 

 

27 июля 2016 года меня свозили на медосвительствование. Они установили, что у меня тетрапорез. У меня такая же история с руками. Когда произошло все с ножками, меня поместили туда, где нет камер видеонаблюдения. Такое помещение позволяло соблюдать некую приватность, выполнять санитарно-гигиенические манипуляции, не удаляясь в помещение туалета. Но потом по инициативе оперативных сотрудников меня почему то вновь перевели в так называемый «новый» корпус, где камеры оборудованы системами видеонаблюдения. В одну из самых холодных камер, там в углу щель прямо на улицу. При этом я не могла самостоятельно одеться, обуться, поесть. Мне в СИЗО устроили ад.

 

Это же пытки…


Да, это пыточное содержание. Каждый сотрудник считал возможным прокоментировать мое состояние в соответствии со своими умственными способностями, которых у них немного. Один сотрудник говорил так: «Ну, что, еще лежишь, актирса. Я сейчас тебя ПР (Палка резиновая – прим. автора) «угощу»,ты у меня соскочишь». Девочки собрались на прогулку. Он открывал дверь и говорил, что на прогулку должна выходить вся камера, но раз Пестрикова не выходит, то никто не идет, и дверь закрывалась. Соответственно атмосфера, которая создавалась в камере, становилась неблагоприятной.

 

 

Есть такое понятие – категорийность. Согласно нему, вместе должны заселяться впервые осужденные. Это обязательно к исполнению. При этом должна учитываться психологическая совместимость. Оперработники сажали ко мне тех, кто были неадекватными, неоднократно судимыми. Однажды ко мне подсадили реально опасного человека. У меня лежачее положение. У нее соответствующая гигиена. У нее открытая форма туберкулеза. Она была неадекватна.

 

Как такие заключенные к вам относились?


Ужасно. Они воровали у меня вещи. А я их отстоять не могу. Был случай. Просыпаюсь, а она, радостная, копается в моих вещах. Она кидалась на меня больше суток. За мной тогда ухаживала девушка, так она вставала между мной и этой заключенной. А сотрудники говорили: «Ах, как у вас весело, может быть, она поставит Пестрикову на ноги». Таких довольных сотрудников, как в те моменты, я не видела никогда. Они были счастливы. После этого случая у нас была московская проверка, я пожаловалась. Девушек начали переводить, основываясь, не знаю на чем. Люди же привыкают друг к другу. Вместе едят, пьют. Обычно сотрудники не говорят, почему переводят, оперативная необходимость и все. А в этом случае вслух проговаривали – из-за Пестриковой. Поэтому у меня складывались тяжелые отношения с сокамерницами.

 

Какая ситуация была самой тяжелой?


Я расскажу о страшном случае. В декабре 2016 года ударили морозы, холод собачий. У нас день душа. Добрались. Меня моя сокамерница посадила на лавочку, и тут сотрудник врубает холодную воду. Мы пытались достучаться. Никакой реакции. Юля вытащила меня из-под душа, и тут же сотрудница говорит, что 15 минут прошло, душ закончился. Я после этого сильно заболела. На теле стали возникать шишки, которые потом сами вскрывались. Я вот так прожила месяца три. Там штук 18 шрамов теперь. Это тоже зафиксировано. В январе этого года врачи увидели их.

 

 

В сентябре 2016 года у меня воспалилось ухо, была потеря слуха. Приехала на медосвидетельствование в областную больницу, и там выяснилось, что у меня сильнейший отит. Пришлось делать прокол в ухе. Кстати, СИЗО даже отказалось оплачивать операцию. Меня просто пожалели в областной больнице и сделали прокол.  

 

Были сотрудники, которые нормально относятся к тем, кто содержится в СИЗО?


Были. В основном, это те, кто уже долго работает в системе. А вот молодые сотрудники до года они, как звери. Те, кто работают долго, они видели много, им не надо мыть меня в холодной воде, они все прекрасно знают и понимают.

 

Юля, которая за вами ухаживала, она кто?  

 

Это девушка из моего города Барнаула, она меня на 6 лет моложе, но, как выяснилось, мы учились с ней в одной школе. Очень хороший, светлый, добрый человечек. Полгода вместе пробыли. Потом меня перевели в другую камеру. Когда у меня все случилось, встал вопрос о том, кто бы мог мне оказывать помощь. Социального работника в СИЗО, на удивление, нет. Нет санитаров. Меня спросили, и я подумала, что она могла бы. Юлю перевели ко мне. Она больше года была со мной. Но на нее тоже оказывали давление. Один из примеров. Она получила, допустим, передачку. Идет мимо сотрудницы, та говорит: «Мне бы такую дуру, я бы лежала нога на ногу, а она бы вещи мои таскала». Ее постоянно вызывали оперативники и выясняли, шевелю ли я коленками, пальцами. Одна из сотрудниц говорила Юле: «А что ты просто так сидишь? Ты бери и расхаживай ее. Иначе переведем». И она, действительно, меня расхаживала.

 

Как же она вас перемещала?


Волоком, на одеяле. Это был лучший способ. Затем разрешили брать лавочку из душа. И Юля пододвигала одну сторону, потом другую. Так и перемещались.

 

На прогулки вы, получается, не ходили?


Я когда поняла, что уже не пойду, я стала задавать вопросы. Ответ был один - тебе положено по ПВР, иди. Мы же дверь открываем. Как-то 8 марта я решила сделать себе подарок. Мне открыли дверь, и я поползла, что-то положив под себя. Проползла коридор и даже спустилась по лестнице. Дальше не смогла. В мае этого года пришла сотрудница и сказала: «Пиши, что ты отказывалась ходить на прогулки». Я ничего писать не стала. Я выбрала такую позицию с СИЗО, если человек бьется, то все равно рано или поздно что-нибудь произойдет. И меня начали выводить, но в 8 часов утра. Поэтому часто была вынуждена отказываться, так как в 8 утра – это холодно. Нас первый раз вывели 5 мая. А тогда был снег. Только через 2 часа повели назад.Я заболела. В 8 утра ко мне приходили и спрашивали, пойду ли я на прогулку, при этом фиксировали на видеокамеру. По ПВР прогулка начинается с 10 часов утра. И когда они в очередной раз заглянули, я стала говорить о режиме, о том, что не хочу нарушать ПВР. Раза три сказала, и они перестали проводить видеосъёмку. Но потом, когда из ГУФСИНа была проверка, меня начали выводить в обед.

 


Татьяна Дмитриевна, мама Анастасии:


Я нашла все телефоны, я везде позвонила. И мне встретился человек, который меня услышал. Подняли всех, кого было можно. И к Насте 6 января заявились: и Дубин М.А. начальник МСЧ-54 ГУФСИН РФ по НСО, и его заместитель Титов О.А, и Кузьмин Дмитрий Валерьевич, начальник медсанчасти СИЗО-1.

 

Анастасия:


Я не верила своему счастью. Ну, думаю, сейчас что-то изменится. Однако в лучшую сторону ничего не изменилось. Ступин, при обращениях к нему, говорил, что считает себя непричастным к тому, что со мной происходит, предлагал полность соблюдать ПВР, действия сотрудников оценивал как корректные. Так же я не увидела реальных результатов после посещения прокурора, представителя ОНК, уполномоченного по правам человека.

 

Когда начались послабления?


Только после того, как в дело вмешалась телепрограмма «Прецедент», Светлана Воронкова. Хотя мне говорили, что телевидение не поможет, но коляску дали. Правда ее состояние было еще хуже, чем мое. Спущенные колеса. Без тормозов. Никакой фиксации для ног не было. Ноги подгибались и волочились за коляской. И все же по сравнению с тем, что было, ситуация улучшилась.

 

О чем вы думали? Чем занимались?


Я слушала радио, когда у меня его не отнимали. Хотя ограничения стали методом давления и шантажа. Отнимали предметы религиозного культа и религиозную литературу. Письма и посылки не доходили. Вернее, не все. Ни газет, ни журналов выписать нельзя, хотя это предусмотрено ПВР. Обращалась к начальнику воспитательной части по этому поводу. Он такой улыбчивый молодой человек, даже хохотун. Придет, похохочет и ничего не сделает. Библиотека приходила с нарушениями. Я сказала проверяющему из Москвы, что библиотеку не видела 3 месяца. На что ответили, что библиотекарь вольнонаемная, она в отпуске была. А ведь ПВР прописан не для вольнонаемных. В общем, в нашем распоряжении были только романтические книги непотребного содержания или детективы с большим колчеством крови. В общем, развиваться там практически невозможно. Самая запрещенная литература - это правила содержания и закон о содержании под стражей. Их рвали во время обысков.

 

А были какие-то светлые моменты?


Когда мамочку увидела первый раз на свидании. Когда письма приходили. Посылки и передачки.

 

Татьяна Дмитриевна, мама Анастасии:


В пять вечера перестают принимать передачи. Моя очередь подошла, когда оставалось минут двадцать. Принимать не хотят. Я говорю, пожалуйста, хотите я встану на колени. Товарищ там стоял один, говорит, поцелуешь кирзовый сапог, примем. Я? Ради нее? Поцелую. Я начала склоняться. Он говорит сотруднице – прими.

 

А есть ли разница между Барнаульским и Новосибирским СИЗО?


В Барнауле сотрудники ведут себя в соответствии с уставом. Если в Новосибирске могут сказать, у вас такая статья, я бы вас всех поубивал, в Барнауле никаких разговоров и комментариев. Большая разница по питанию. Я находилась на дополнительном питании, так там, действительно, питание. А здесь еще и попрекали. В Барнауле сахар в чай и кофе не кладут, дают отдельно. В Барнауле я ни разу не сталкивалась с кислым молоком и испорченным продуктами. В Новосибирске бывало всякое. В Барнауле каждый день медсестра с тележкой, полной медикаментов, идет по коридору. Ты ее можешь услышать и постучаться. И она окажет тебе помощь. В Новосибирске заболел живот, помощи не дождешься.

 

Анастасия, когда наступил окончательный перелом?


Сначала когода меня отправили на медико-социальную экспертизу, чтобы, как говорили сотрудники, вывести меня на чистую воду, а я приехала с инвалидностью. Затем, когда суд отправил меня на психиатрическую экспертизу. Кстати, хотя там кроме кровати и унитаза ничего нет, я отдохнула от СИЗО. Так вот оттуда меня привезли с заключением о том, что психический момент есть, но на фоне следственных и судебных действий.

 

В вашем случае процесс заболевания обратимый?  

 

Непонятно. Когда прошла СМЭ, врачи назначили реабилитацию. При этом там написано, что частичное восстановление возможно. Это индивидуальная программа реабилитации, которая возлагается на ГУФСИН. У сотрудников СИЗО она вызывает недоумение. Например, психологическая реабилитация. Я случайно психолога поймала и спросила ее про реабилитацию. Она в ответ: «А тебе это надо»? Так она ко мне и не пришла. Или социокультурная реаблитация. Мне говорят: «Ну, что перед тобой хороводы водить»? По программе должны быть пандусы, перила. Ничего этого нет. Все условия, как для обычных заключенных. А ведь еще есть социально-бытовая адаптация, социально-средовая реабилитация. 

 


Это разные вещи?


Я, так понимаю, разные. Допустим, социально-бытовая. Когда отнимаются руки, я не могу постирать. Когда рядом со мной была Юля, я не давала ей делать некоторые вещи. Говорила ей, отойду, сама сделаю. Я же молодая девушка. Есть вещи очень интимные, которые я не могу доверить никому.

 

Насколько я знаю, вы направили заявление в Европейский суд по правам человека?


Да. Заявление принято, благодаря моему защитнику Юлии Вячеславовне Митрохиной. Ему присвоен номер. Остается только ждать. Такое отношение не только ко мне. Но кто-то не знает, куда можно жаловаться, кто-то боится… Ладно, я отрабатываю, допустим, свой кармический долг за то, что совершила. Но за что издеваются над родителями? За два с половиной года, что я там находилась, мне пришлось увидеть многое. Но люди, эти бабушки, которые стоят в многочасовых очередях, чтобы передать посылку... Я не говорю о том, что надо жалеть заключенных, но вы пожалейте общество, в которое потом этот заключенный выйдет.

 

Беседовал Юрий Тригубович.


Бердск.


P.S. Мы разговаривали долго. В это интервью, и так довольно длинное, многие вещи не вошли. Но мы надеемся, что у нас еще будет повод вернуться к этой нелегкой беседе. Однако следует сказать о том, что все, о чем рассказывала Анастасия Пестрикова, требует тщательного и немедленного расследования.

back

Издание: 18+

Редакция не несет ответственности за достоверность информации, содержащейся в рекламных объявлениях. При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на dovod.media обязательна.При заимствовании фотографий необходимо указать имя и фамилию её автора.